В нашей беседе он рассказал о подходе к инсульту как системной проблеме, о том, почему врач должен мыслить шире одной специализации и как образовательные стратегии могут изменить статистику смертности.
Вы стали лауреатом в категории, которая касается одной из самых сложных и трагичных тем в медицине — инсульта. Почему именно эта тема стала центральной в вашей работе?
Потому что инсульт — это, по сути, не болезнь, а последствие. Это финальная точка, к которой организм долго шел. И если мы говорим о борьбе с инсультами, то речь идет не о нейрохирургии и неотложной помощи, а о системной, предиктивной, профилактической работе. Она должна начинаться на самом раннем этапе — иногда даже до того, как человек осознает, что он пациент. Я работал как в амбулаторной, так и в стационарной медицине, в том числе в отделении реанимации. И каждый раз, когда в палату поступал человек после ишемического инсульта, особенно, если это молодой человек или женщина с онкологией, я понимал: система где-то промолчала. Или врач, или пациент, или оба не увидели рисков. Это и есть то поле, на котором можно и нужно что-то менять.
С чем вы связываете такую частоту сосудистых катастроф сегодня? Это возраст, стресс, экология?
Возраст и экология — это лишь фон. На первом месте — несвоевременное выявление рисков. Люди живут годами с аритмией, гипертензией, системными васкулитами и даже не подозревают об этом. Во многих случаях инсульт можно было бы предотвратить, если бы пациент вовремя попал к кардиологу, иммунологу, терапевту. А для этого врачу нужно не только поставить диагноз, но и правильно маршрутизировать человека, что, к сожалению, часто не происходит.
Сегодня мне удается заниматься организацией именно таких случаев — мы создаем врачебные комиссии для сложных и редких заболеваний, и почти всегда один из рисков там именно сосудистый. При системной красной волчанке, онкогематологии, хронических воспалительных заболеваниях риск инсульта может быть выше, чем в «чистой» кардиологии. Именно поэтому я так часто говорю, что инсульт — это не событие. Это диагноз к системной ошибке.
Ваша работа построена на междисциплинарном подходе. Почему это принципиально важно именно в борьбе с инсультами?
Потому что ни один врач в одиночку не может справиться с современным инсультом. Сегодня это не только патология сосудов, но и проявление других системных сбоев — иммунологических, онкологических, метаболических. У меня был пациент с постковидным миокардитом, который через три месяца получил ишемический инсульт. У другой пациентки это была кардиотоксичность после химиотерапии.
Я принимал участие в исследовании, посвященном кардиотоксичности химиопрепаратов у женщин с раком молочной железы. Мы увидели, насколько велик риск сосудистых осложнений у этой группы. Именно такие данные и становятся основой новых протоколов наблюдения — не универсальных, а персонализированных. И именно мультидисциплинарный подход позволяет их выстроить.
Какую роль играют образовательные проекты в профилактике инсультов?
Огромную. На мой взгляд, борьба с инсультами — это, прежде всего, обучение. Я много лет читаю лекции для страховых компаний, врачей первичного звена, ординаторов. Во время пандемии, например, я запускал модуль по инфекционной безопасности и профилактике сосудистых осложнений у постковидных пациентов. Люди слушают не потому что модно, а потому что у них каждый день на приеме пожилые пациенты с аритмией, жалобами на мушки в глазах, онкологическим анамнезом.
Если врач, например, терапевт, не знает, как и куда отправить такого пациента, не знает, что означает результат ЭКГ при фибрилляции, то шанс на профилактику инсульта исчезает. Мы все — неотъемлемая часть одной цепи. И разрывы этой цепи — это смерть или инвалидизация.
Ваш профессиональный путь — это сочетание клинической медицины, науки и организационной работы. Как вам удается удерживать баланс?
Наверное, за счет системности мышления. В моем образовании есть несколько ключевых вех, которые меня сформировали: ординатура по иммунологии, переподготовка по кардиологии и public health, работа в международной фармацевтической компании, где я отвечал за научную стратегию, а также опыт преподавания и создания центра клинических исследований. Когда у тебя в голове есть эти все системы координат, ты начинаешь думать не как врач одного направления, а как человек, отвечающий за здоровье пациента в целом. И это не просто философия. Это очень практично. Потому что иначе ты не сможешь объяснить женщине с аутоиммунным васкулитом, почему ей нужно идти не к неврологу, а к гематологу и ревматологу, чтобы не допустить инсульт.
Вы успешно сдали USMLE Step 1 и 2 и сертификат ECFMG, а сейчас готовите студентов к международным экзаменам. Зачем вам международная сертификация, если у вас уже сложившаяся карьера?
Затем, что медицина международна. И доказательная база, и протоколы, и подходы. Для меня сдача USMLE была не столько попыткой «куда-то уехать», сколько необходимостью понять, насколько я владею актуальной глобальной медицинской логикой. Это как тест для самого себя: твои знания — это местечковый опыт или универсальный инструментарий?
А еще это часть образовательной миссии. Когда ты можешь готовить других, передавать знания и видеть, как твои ученики сдают такие экзамены, это, честно говоря, не меньшее удовольствие, чем диагноз, поставленный вовремя.
Как вы восприняли награду The Medical Stars and Beauty Awards? Что она значит лично для вас?
Я не сторонник внешнего признания ради признания. Но в данном случае это очень символично. Не потому что «вручили приз», а потому что сам факт появления категории «Национальный вклад в борьбу с инсультами» говорит о том, что система начала смотреть на эту проблему системно. Значит, пришло время для разговоров не только о тромболизисе и скорой помощи, но и о профилактике, образовании, ранней маршрутизации. А если этот приз стал результатом моей работы — значит, все было не зря.